Военно-Исторический портал посвященный Второй Мировой войне. » Преступления против человечества » ВОСПОМИНАНИЯ РУДОЛЬФА ФРАНЦА ХЁССА
ВООРУЖЕНИЕ СССР
СОВЕТСКИЕ ТАНКИ
СОВЕТСКИЕ САУ
Вооружение воздушных сил. РУССКИЕ САМОЛЕТЫ
Вооружение морских сил (ВМФ). Русские корабли и подводные лодки
Вооружение сухопутных сил. Огнестрельное, минное оружие.
РУССКАЯ АРТИЛЛЕРИЯ
Советские броневики, БТР и гусеничные машины
Обмундирование и знаки отличия Красной Армии
Штатная организация частей и подразделений РККА
Вооружение артиллерии
ФАКТЫ
РУССКИЕ БРОНЕТАНКОВЫЕ ВОЙСКА
Личности и выдающиеся конструкторы СССР
АСЫ
ГЕНЕРАЛЫ И ПОЛКОВОДЦЫ СССР
ИОСИФ СТАЛИН
ГЕОРГИЙ ЖУКОВ
КОНСТАНТИН РОКОССОВСКИЙ
КЛИМ ВОРОШИЛОВ
ИВАН КОНЕВ
ЛЕОНИД ГОВОРОВ
ФЕДОР ТОЛБУХИН
РОДИОН МАЛИНОВСКИЙ
СЕМЕН ТИМОШЕНКО
НИКОЛАЙ ВАТУТИН
ПАРТИЗАНСКАЯ ВОЙНА
  • Русские партизаны
  • Украинские партизаны
  • Белорусские партизаны
  • Прибалтийские партизаны
  • Еврейские партизаны
  • Бульбовцы
  • Награды
  • Высшие степени отличия
  • Ордена
  • Медали
  • За подвиги женщинам
  • Сражения и операции СССР
  • 1940
  • 1941
  • 1942
  • 1943
  • 1944
  • 1945
  • Военные карты
  • Горьковская (Нижегородская) область в годы войны
  • Награждены посмертно
  • ГЕРОИ
  • Город Горький - город воинской славы !!!
  • Воспоминания ветеранов ВОВ Нижегородской области
  • Фронтовая жизнь советских воинов
  • Военные марши
  • Песни
  • Дороги войны
  • ПИСЬМА С ФРОНТА
  • Документы и удостоверения
  • ПОДВИГИ
  • Жертвы войны
  • Поле битвы
  • Числа
  • Союзники СССР. Антигитлеровская коалиция
    ПОЛЬША
    ФРАНЦИЯ
    КАНАДА
    АМЕРИКА
    АНГЛИЯ
    ДРУГИЕ СТРАНЫ
    ФОТОГАЛЛЕРЕИ
    Секретные материалы
  • Тайные операции
  • Разведка СССР
  • Тайны
  • РОА
  • Книги и мемуары о войне
  • Книги
  • Мемуары
  • Фотогалерея
  • Военная техника
  • Воины
  • Плакаты пропаганды
  • Картины о войне
  • Элементы сражений
  • ВИДЕО
  • РУССКИЕ ТАНКИ
  • РУССКИЕ САМОЛЕТЫ
  • ФИЛЬМЫ/СЕРИАЛЫ О ВОЙНЕ
  • ПРОПАГАНДА
  • Меню сайта

    ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА
    Обратная связь
    Правообладателям
    От авторов сайта
    Ресурсы
    Опрос на сайтеWW2History.ru

    Рокоссовский
    Жуков
    Конев
    Ватутин
    Малиновский
    Говоров
    Толбухин



    Яндекс цитирования
    Яндекс.Метрика
     [ Преступления против человечества ВОСПОМИНАНИЯ РУДОЛЬФА ФРАНЦА ХЁССА
    ВОСПОМИНАНИЯ РУДОЛЬФА ФРАНЦА ХЁССА

    Концентрационный лагерь (1) в Освенциме (1940-1943)

    ВОСПОМИНАНИЯ РУДОЛЬФА ФРАНЦА ХЁССА


    Когда было окончательно решено организовать лагерь в Освенциме, не было надобности слишком долго искать в Инспекторате человека на должность коменданта. Лориц (2) мог от меня избавиться и получить должность начальника лагеря, (3) которая его больше устраивала(...)

    Так я стал комендантом организующегося в Освенциме лагеря-карантина.

    Это было далеко, в Польше. Там неугодный Хёсс мог без всяких ограничений проявить свое рвение в работе. Так думал Глюке, инспектор концентрационных лагерей. При таких обстоятельствах я приступил к своим новым обязанностям. Лично я никогда не ожидал, что так скоро стану комендантом, ведь несколько опытных начальников лагерей уже давно ждали назначения на этот пост.

    Задача была не из легких. Используя уже существующие здания, которые, правда, были добротно построены, но находились в запущенном состоянии и кишели насекомыми, я должен был в самый короткий срок организовать пересыльный лагерь для 10.000 узников. (4)

    С точки зрения гигиены не хватало всего. Еще до отъезда, в Ораниенбурге (5) меня предупредили, что я не могу особенно рассчитывать на помощь и по мере возможности должен решать все сам. Там, в Польше, пока еще есть все, чего уже много лет нет в Германии.

    Значительно легче организовать совершенно новый лагерь, чем на базе имеющихся, неподходящих зданий и бараков суметь быстро создать нечто такое, что можно было бы использовать под лагерь, причем, согласно полученному приказу, без значительных перестроек.

    Вскоре после моего прибытия в Освенцим инспектор полиции безопасности и службы безопасности во Вроцлаве (6) обратился ко мне с вопросом, когда я смогу принять первые эшелоны узников.

    Я понимал, что из Освенцима можно сделать нечто полезное только благодаря упорному труду всех, начиная с коменданта лагеря и кончая последним узником. Чтобы привлечь всех к выполнению поставленных задач, мне приходилось ломать все традиции и навыки, характерные для концентрационных лагерей.

    Чтобы требовать от своих офицеров и солдат наибольшей отдачи, я и сам должен был подавать им хороший пример. Когда будили рядового эсэсовца, вставал и я. Я был уже на посту, когда он только еще начинал свою службу; и только поздним вечером шел отдыхать. Мало было в Освенциме ночей, когда меня не беспокоили телефонными звонками по непредвиденным обстоятельствам. Чтобы узники хорошо работали, к ним нужно было лучше относиться. А в повседневной практике бывало наоборот. Я надеялся, что смогу обеспечить узников лучшим питанием и жильем, чем в старых лагерях.

    Все, что мне казалось неправильным, я хотел организовать по-новому. Я думал, что благодаря этому узники станут охотнее работать. Нужно было добиться того, чтобы они отдавали работе всю свою энергию и силы. Я с полной уверенностью рассчитывал на это.

    Однако уже в первые месяцы и даже недели я заметил, что моя добрая воля, мои благие намерения разбиваются, наталкиваясь на сопротивление большинства офицеров и солдат СС (7), находившихся в моем подчинении, из-за их низких человеческих качеств. Всеми возможными способами я старался убедить своих сослуживцев в правоте моих замыслов и стремлений, пробовал объяснить им, что только работая сообща, наш коллектив сможет достичь хороших результатов, что только при таких условиях работа может быть плодотворной, и мы сумеем выполнить поставленные перед нами задачи. Увы, мои усилия оказались тщетными.

    На "старых" лагерных работников оказало большое влияние многолетнее "обучение" Айке, (8) Коха, (9) Лорица; оно вошло им в кровь настолько глубоко, что даже те, которые хотели как можно лучше, уже не умели поступать иначе, чем на протяжении многих лет лагерной службы. "Новые" быстро учились от "старых", к сожалению, не самому лучшему.

    Все мои старания, чтобы Инспекторат концентрационных лагерей направил в мое распоряжение хотя бы нескольких хороших офицеров и унтер-офицеров СС, кончились ничем: Глюке просто не хотел этого. Так же было с узниками, которых нужно было назначить на административные посты. Начальнику рапорта (10) Паличу было поручено отобрать тридцать профессиональных преступников разных профессий (РСХА (11) не захотело направить на административные посты в Освенцим политических заключенных).

    Из тех узников Заксенхаузена (12), которых предоставили в распоряжение Палича, он выбрал, по его мнению, тридцать лучших (13).

    Но если принять во внимание мои намерения, то и десять из них не годились для той работы, которая их ждала. Палич руководствовался своим собственным понятием о том, как надо относиться к узникам; его этому научили, он к этому привык, и весь склад его ума не позволял ему поступать иначе.

    ВОСПОМИНАНИЯ РУДОЛЬФА ФРАНЦА ХЁССА



    Таким образом, все мои проекты, бывшие как бы фундаментом организации лагеря, заведомо были обречены на провал. С самого начала вошли в жизнь другие принципы, которые позднее неизбежно должны были привести к неимоверным последствиям.

    А была возможность избежать этого, если бы мои помощники серьезнее отнеслись к моим идеям и планам. Они не хотели и даже не были в состоянии сделать этого из-за своей ограниченности, упрямства и злобности, а в немалой степени и лени. Для них именно ничтожества были самыми подходящими, потому что отвечали их нраву и взглядам.

    Непосредственное руководство лагерем находится в руках его начальника, хотя и комендант, в зависимости от его энергичности и заинтересованности, влияет на то, как складывается лагерная жизнь. Комендант лагеря определяет главное направление в руководстве и в конечном итоге отвечает за все. Но настоящим хозяином лагеря, под контролем которого находится вся жизнь в лагере, от которого целиком зависят отношения в лагере, является начальник лагеря или начальник рапорта, если это человек толковый и волевой.

    Комендант лагеря отдает общие директивы и распоряжения, касающиеся жизни узников, руководствуясь своими соображениями, а выполнение их зависит исключительно от доброй воли и здравого смысла руководства лагеря: начальника или рапортфюрера. Разве что комендант решит взять на себя обязанности своих подчиненных, если не доверяет этим людям и считает, что они не годятся для этой работы. Только так можно быть уверенным, что все распоряжения и приказы выполняются в соответствии с волей коменданта лагеря.

    Даже командиру полка нелегко узнать, проверить, насколько точно вы полнены его приказы, особенно, если они касаются дел, выходящих за рамки повседневных. Насколько же труднее коменданту лагеря узнать, правильно ли были поняты и точно ли выполнены его приказы относительно узников, а это часто бывали важные приказы. Повседневный контроль над тем, как осуществляется власть над узниками, невозможен.

    С точки зрения дисциплины и престижа, комендант лагеря не может расспрашивать узников об их начальстве из СС, исключая, безусловно, крайние случаи, когда речь идею расследовании совершенного преступления. Но даже тогда почти все без исключения узники ничего не знают или отвечают уклончиво, опасаясь репрессий (14).

    Я очень хорошо знал это по Дахау (15) и Заксенхаузену, где поначалу был начальником блока (16), потом рапорта, а затем начальником лагеря. Мне хорошо известно, как в лагерях изменяют и даже абсолютно извращают нежелательные приказы и к тому же делают это так, что отдавший их даже не замечает этого.

    Вскоре в Освенциме я убедился, что и здесь будет то же самое. Радикальная перемена могла наступать только при условии освобождения от служебных обязанностей всего руководства лагеря, но на это никогда бы не согласился Инспекторат концентрационных лагерей. Я был не в состоянии лично проследить, как в деталях выполнялись мои приказы. Это можно было бы сделать только в том случае, если целиком отказаться от своей главной задачи - организовать и открыть в кратчайший срок концентрационный лагерь - и взять на себя роль начальника лагеря.

    Именно в начальной стадии организации лагеря, учитывая образ мыслей его руководства, я должен был постоянно находиться в нем. Однако я вынужден был часто уезжать из лагеря, потому что большинство моих подчиненных всех рангов не имело достаточной квалификации для решения текущих дел.

    Чтобы открыть лагерь и обеспечивать узников питанием, я должен был лично проводить совещания с хозяйственными отделами, со старостой и президентом регентства.

    Административный начальник лагеря (17), мой подчиненный, был круглым дураком, и я вынужден был организовать за него доставку хлеба, мяса или картошки для гарнизона освенцимского лагеря и заключенных. Я даже ездил по деревням за соломой.

    Поскольку я не мог рассчитывать ни на какую помощь со стороны Инспектората концентрационных лагерей, мне приходилось самому заботиться обо всем: всевозможными способами доставать грузовые и легковые машины, запасные части к ним, ездить в Рабку и Закопане за котлами для лагерной кухни, а в Судеты - за кроватями и сенниками. С начальником строительства я ездил доставать необходимые строительные материалы, потому что сам он ничего не мог сделать.

    А в это время компетентные власти все еще продолжали вести в Берлине споры о том, как нужно расширять лагерь в Освенциме. Согласно договору, весь объект находился в ведении военных властей и был передан СС только на время войны.

    Главное управление имперской безопасности, начальник полиции безопасности и службы безопасности во Вроцлаве все время запрашивали, когда мы сможем принять большие контингенты узников, а я все еще не знал, откуда взять хотя бы 100 метров колючей проволоки. В Гливицах на саперском складе валялись груды колючей проволоки, но я ничего не мог получить оттуда без согласия штаба саперных войск, находившегося в Берлине.

    Невозможно было добиться помощи в этом вопросе от Инспектората концентрационных лагерей, мне пришлось просто-напросто украсть часть необходимой колючей проволоки. Я отдал приказ разобрать остатки полевых военных укреплений и разбивать бункеры, чтобы иметь арматурное железо. Когда удавалось обнаружить нужные мне строительные материалы, я просто приказывал забрать их, не интересуясь, кому они принадлежат и не заботясь о том, что превышаю свои компетенции, ведь я должен был со всем справляться сам.

    Одновременно происходило выселение польских жителей из прилегающей к лагерю первой зоны, а во второй были начаты работы. Я должен был заботиться об использовании полученной таким образом территории (18).

    В конце ноября 1940 года рейхсфюреру СС (19) было послано первое донесение и получен приказ о расширении лагеря. Мне казалось, что в связи с расширением и строительством основного лагеря у меня и так уже слишком много работы, но это было еще не все: первое донесение было началом бесконечной цепи новых инструкций и планов.

    Поначалу я был совершенно поглощен, просто одержим порученным мне заданием; возникающие трудности еще больше подогревали мой энтузиазм, я не хотел сдаваться - самолюбие не позволяло. Я видел только работу.

    Занимаясь всеми этими делами, я не мог уделять много времени жизни в лагере и самим узникам. Это совершенно понятно. Я вынужден был предоставить узников таким крайне отрицательным типам, как Фрич (20), Мейер (21), Зейдлер (22) и Палич, хотя знал, что они не организуют для узников такого лагеря, как я планировал.

    Но я мог посвятить себя только одному заданию, и должен был выбрать между узниками и энергичной работой над расширением и застройкой лагеря. Каждое из этих заданий требовало полной отдачи сил и полного внимания; совмещение их было делом невозможным.

    Однако моей главной задачей было и осталось навсегда строительство лагеря и его расширение. С годами вставали новые задачи, но основное задание, целиком поглощавшее меня, осталось неизменным. Я посвятил ему все думы и старания: все остальное было на втором плане. Только сквозь эту призму я руководил другими делами и только под этим углом зрения смотри на все остальное.

    Глюке не раз говорил мне, что моя главная ошибка - то, что я все делаю сам, вместо того, чтобы дать работать моим подчиненным. Надо смотреть снисходительно на ошибки людей, совершенные ими в результате того, что они просто не способны сделать лучше; не все бывает так, как человеку хотелось бы. Глюке не принял моего упрека в том, что в Освенциме я располагаю не наилучшими офицерами и унтер-офицерами СС, что дело не столько в их неспособности, сколько в сознательно халатном отношении к службе, и что именно это обстоятельство заставляет меня вмешиваться в самые важные и неотложные дела.

    Глюке считал, что комендант лагеря должен руководить лагерем из своего кабинета и с помощью приказов и телефона держать в руках весь лагерь; вполне достаточно, если комендант время от времени пройдется по лагерю. Святая наивность! Это объясняется только тем, что Глюке сам никогда не работал ни в одном лагере, поэтому не был в состоянии понять мои трудности.

    Это непонимание со стороны моих начальников доводило меня почти до отчаяния. Я вкладывал в работу все свои способности, волю, я целиком посвятил себя ей, а Глюке видел в этом только каприз и развлечение. По его мнению, я относился к поставленной задаче, как маньяк, и дальше этого ничего не видел.

    Приезд в лагерь рейхсфюрера СС в марте 1941 года выдвинул новые задачи (23), но не оказал мне ни малейшей помощи в неотложных делах. Я утратил последнюю надежду на улучшение лагерных кадров СС, на то, что получу в распоряжение людей, достойных моего доверия. Я вынужден был работать с теми, кто был в моем подчинении, и нести свой крест. У меня было всего лишь несколько подчиненных, которым можно было доверять, но они, к сожалению, не занимали ответственных постов. Я взваливал на них очень много работы и часто слишком поздно убеждался в том, что чрезмерные обязанности вредны.

    Окруженный людьми, не заслуживающими моего доверия, я стал в Освенциме другим человеком. До этого я видел в людях, особенно в коллегах, только хорошее и это длилось так долго, пока я не убеждался в противном. Мое доверие не раз меня подводило. В Освенциме я изменился, я знал, что сослуживцы обманывают меня на каждом шагу, ежедневно я переживал все новые и новые разочарования. Я стал подозрительным и везде усматривал желание ввести меня в заблуждение, видел только плохое. В каждом новом человеке я видел заведомо только зло, и поэтому морально ранил и настроил против себя много хороших и порядочных людей.

    Дружба, товарищеские отношения, которые до этого были для меня святым делом, стали теперь смешны именно потому, что старые коллеги так сильно меня разочаровали и обманули. Мне опротивели все товарищеские вечеринки, я не хотел никуда ходить и было доволен, если удавалось найти повод, чтобы не прийти и оправдаться за свое отсутствие. Коллеги упрекали меня. Да и Глюке не раз обращал мое внимание на то, что в Освенциме нет товарищеской атмосферы между комендантом и его офицерами. А я просто был уже не способен на это, разочарование было слишком велико.

    Я все больше замыкался в себе, становился все более неприступным, с каждым днем делался все тверже. Моя семья, особенно жена, страдала от этого. Я бывал просто невыносим: ничего не видел кроме работы и задач, возложенных на меня. Я не мог уже реагировать по-человечески. Жена пробовала вырвать меня из этой замкнутости, приглашая наших добрых знакомых. Вместе с моими коллегами она пыталась сделать так, чтобы я не отгораживался от них (24). Она приглашала гостей и устраивала дружеские встречи вне дома, хотя ей самой это тоже не нравилось. На какое-то время я был вырван из моего сознательного одиночества, однако новые разочарования вновь отгораживали меня стеклянной стеной отчуждения.

    Даже посторонних огорчало мое поведение, но я уже не мог иначе. В результате постоянных разочарований я сделался в какой-то степени мизантропом. Часто бывало так, что на вечеринках в кругу близких знакомых я становился вдруг молчаливым и отталкивающим; предпочел бы уйти, чтобы пребывать в одиночестве и никого не видеть. Усилием воли я брал себя в руки и под влиянием алкоголя старался избавиться от подступающего плохого настроения, снова становясь разговорчивым, оживленным и даже веселым.

    Алкоголь быстро приводил меня в хорошее настроение и вызывал чувство доброжелательности ко всему свету; я никогда ни с кем не ругался под воздействием алкоголя. В состоянии опьянения я уступал во многом, на что не был бы способен в трезвом виде. И, однако, я никогда не пил один и никогда у меня не было такого желания. Пьяным я тоже никогда не был и под влиянием выпитого не позволял себе лишнего. Когда бывало "по горло", потихоньку уходил. Из-за алкоголя я ни разу не пренебрег служебными обязанностями. Как поздно ни возвратился бы я домой, на следующий день я пунктуально приходил на службу в бодром состоянии.

    Такого же поведения я требовал от своих офицеров. Это был вопрос дисциплины. По-моему, отсутствие руководителя в начале рабочего дня, да еще из-за алкоголя, оказывает самое глубокое деморализующее влияние на подчиненных. Но я не находил понимания; офицеры подчинялись приказу, вынужденные к этому моим присутствием, но всячески поносили "сплин старика".

    Чтобы справиться с возложенным на меня заданием, я должен был быть как мотор, который все время подталкивает вперед, подгоняет на строительстве, увлекая за собой всех, начиная с рядового эсэсовца и кончая узником. Я должен был преодолевать на строительстве не только трудности, вызванные войной, но и каждый день, каждый час, постоянно бороться с равнодушием и халатностью моих сотрудников, с их нежеланием поддержать меня. Активному сопротивлению можно противостоять, но перед лицом пассивного чувствуешь себя бессильным, потому что его очень трудно уловить, хотя повсюду и видны его следы. И если нельзя было поступать иначе, я вынужден был силой принуждать к работе тех, кто не хотел работать.

    Если до войны концентрационные лагеря были самоцелью, то во время войны они стали - по воле рейхсфюрера - средством для достижения цели, Прежде всего они служили теперь войне, вооружению. Каждый узник по мере возможности должен был работать на предприятиях военной промышленности (25).

    Обязанностью коменданта было со всей беспощадностью приспособить лагерь к этой цели. Освенцим, по воле рейхсфюрера СС, должен был стать мощным центром военной промышленности. Заявления, сделанные Гиммлером по случаю посещения им лагеря в марте 1941 года, не оставляли в этом никаких сомнений. Новый лагерь для 100.000 военнопленных, расширение старого лагеря до 30.000 узников, приготовление для Бунье 10.000 узников - все эти цифры говорили сами за себя. В то время эти масштабы были новыми в истории концентрационных лагерей; лагерь, рассчитанный на 10.000 узников, казался тогда громадным.

    Мою бдительность усилил тот факт, что рейхсфюрер СС настаивал на скорейшем расширении лагеря, на увеличении темпов его строительства; он не хотел считаться ни с какими трудностями, проблемами, нехватками, которых иногда невозможно было избежать. Его отношение к существенным упрекам, выдвинутым гаулейтером (27) и президентом регентства (28), натолкнули меня на мысль о том, что готовится что-то необыкновенное.

    Я уже привык ко многому, что касалось СС и рейхсфюрера. И все-таки суровость и настойчивость, с какой Гиммлер требовал скорейшего выполнения своих текущих приказов, была у него чем-то новым. Это заметил даже Глюке. А за выполнение этих планов отвечал только я один. Из ничего и без ничего я должен был как можно быстрее (по тогдашним понятиям) построить нечто огромное; без всякой действенной помощи начальства, да еще с такими "помощниками".

    А как обстояли у меня дела с рабочей силой? Во что был превращен лагерь? Руководство лагеря приложило максимум усилий, чтобы по отношению к узникам сохранить традиции Айкке.

    Дахау - Фрич и

    Заксенхаузен - Палич,

    к этому еще надо прибавить Бухенвальд - Мейер:

    все они старались перещеголять друг друга в применении "наилучших методов" (29).

    Они не верили, когда я повторял им, что методы Айкке уже давно устарели, потому что концентрационные лагеря претерпели изменения. Из ограниченных умов этих людей нельзя было выбить идеи, которые заложил в них Айкке, и нужно сказать, что эти идеи более соответствовали складу их ума. Мои приказы, которые шли вразрез с тем, чему их научил Айкке, они просто переиначивали. Ведь не я, а они задавали тон в лагере; они инструктировали узников, занимавших разные должности, начиная с самых ответственных, кончая самым незаметным писарем блока. Им подчинялись начальники блоков, получавшие от них указания о том, как следует обходиться с узниками.

    Но я об этом уже многое сказал и написал (30). Перед пассивным сопротивлением я был бессилен. Это может понять только тот, кто сам несколько лет служил в концентрационном лагере.

    Я уже раньше писал о том, какое влияние оказывали на рядовых узников лагерники, занимавшие разные должности. Это было особенно заметно в огромной массе узников концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка и имело решающее значение. Казалось бы, одинаковая судьба и общие страдания должны привести к несгибаемой солидарности, неразрывной, крепкой общности. Нет ничего ошибочнее.

    Нигде безграничный эгоизм не проявляется так явственно, как в неволе: чем труднее становилось жить, тем острее проявлялся эгоизм, вытекающий из инстинкта самосохранения. Даже те люди, которые в условиях нормальной жизни добродушно и охотно помогали другим, в лагере способны были беспощадно тиранить своих же товарищей, если это хоть в какой-то степени облегчало их собственную жизнь.

    Что же говорить о натурах эгоистичных, холодных, склонных к преступлениям? Они безжалостно относятся к несчастью своих товарищей, если это приносит им хотя бы самую маленькую корысть.

    Особенно страдают впечатлительные натуры, узники с мягким характером, не убитым еще жестокостью лагерной жизни. Они испытывают неописуемые моральные пытки из-за низкого, грубого отношения к ним, не говоря уже о физических последствиях такого отношения. Необузданное своеволие и жестокость надзирателей не ранят их так глубоко и болезненно, как гнусное отношение со стороны товарищей по несчастью.

    Психику этих людей травмирует то обстоятельство, что в полной беспомощности и бессилии они должны смотреть на то, как узники, имеющие в своих руках власть, мучают своих же товарищей. Беда тому, кто протестует против этого или пытается заступиться за обиженного. Террор людей, которым принадлежит власть внутри лагеря, слишком жесток, чтобы кто-то мог отважиться на сопротивление.

    Почему заключенные, занимавшие даже самые небольшие должности, так относились к другим узникам, своим товарищам по несчастью? Они поступали так, потому что хотели показать себя с лучшей стороны стражникам и надзирателям с таким же образом мышления; старались показать, как круто могут поступать, надеясь тем самым получить какую-то выгоду или, по крайней мере, чем-то облегчить себе жизнь - всегда за счет других узников. Вести себя таким образом позволяет им стражник или надзиратель, который для собственной корысти равнодушно наблюдает за этим или нередко хвалит за такое поведение, исходя из низких побуждений, злых намерений. Бывает и так, что он даже провоцирует такое поведение, потому что ему доставляет сатанинскую радость "натравливание" одних узников на других.

    Среди должностных узников есть и такие типы, которые мучают физически и психически других только потому, что в основе их характера лежит хамство, вульгарность и склонность к преступлениям. Не раз своим садизмом они затравливали человека на смерть. Даже во время моего теперешнего пребывания в тюрьме, хотя и в значительно меньшей степени, я вновь и вновь имею возможность видеть, как подтверждается то, о чем я говорил выше.

    Нигде настоящий облик "Адама" (31) не проявляется так отчетливо, как в неволе. Все, что дается воспитанием, все приобретенное, что не составляет его сущности, исчезает. Со временем тюрьма срывает с него все маски и он перестает играть в прятки. Человек предстает перед нами во всей своей наготе таким, каков он есть: хорошим или плохим.

    Как воздействовала жизнь в Освенциме на разные категории узников?

    Для немцев, независимо от того, какого цвета треугольник (32) они носили, жизнь в лагере не была проблемой. Почти все без исключения они занимали "высокие" посты, вследствие чего имели все, что было необходимо для тела.

    Они могли "организовать" (33) то, чего не доставали обыкновенным способом. Возможность "организовать" имели все "высокопоставленные" узники, независимо от национальности и цвета треугольника. Степень успеха определялась только способностями, отвагой, риском и наглостью. Возможности были всегда.

    После того как началось массовое уничтожение евреев (34), практически не было ничего такого, чего невозможно было бы "организовать", Узники, занимавшие различные лагерные должности, пользовались к тому же свободой передвижения (35).

    До начала 1942 года главный контингент лагеря составляли узники-поляки (36).

    Все они знали, что останутся в лагере по крайней мере до конца войны, Большинство из них были уверены, что немцы проиграют войну, а после Сталинграда в этом уже никто не сомневался. Они получали вести от неприятеля и очень хорошо ориентировались в действительном положении Германии; слушать сводки, передаваемые неприятелем, не было делом трудным: в Освенциме имелось достаточно радиоаппаратуры (37), и даже в моем доме слушали радиопередачи.

    Кроме того, существовало достаточно способов для тайной пересылки писем через гражданских рабочих и даже эсэсовцев (38). Так что источников информации было много. Новые узники привозили самые свежие новости. Неприятельская пропаганда утверждала, что поражение держав "оси" - всего лишь дело времени и если смотреть с этой точки зрения, то узники-поляки не имели повода для отчаяния.

    Вопрос был только в том, кому посчастливится дожить до этого. (39) И эта неуверенность была причиной того, что психически для поляков выдержать пребывание в лагере было очень тяжело. К этому присоединялся страх перед случайностями, которые могли произойти с каждым: это могла быть заразная болезнь, которую узник из-за плохого физического состояния не мог перенести, он мог быть неожиданно расстрелян или повешен как заложник, или вдруг вызван на чрезвычайный суд и приговорен к смерти за участие в движении Сопротивления. Заключенный мог умереть в результате истязаний, его мог постичь кем-то специально подстроенный смертельный случай во время работы. Такого рода случайности могли произойти на каждом шагу.

    Вопрос, вселявший в каждого страх: сможет ли он физически выжить в лагере, питаясь все хуже и хуже, живя в ужасных гигиенических условиях и к тому же подвергаясь во время работы воздействию самых разных атмосферных явлений? К тому же постоянное беспокойство за судьбу близких: находятся ли они еще на свободе или тоже арестованы? И вообще живы ли?

    Многих соблазняла мысль о побеге, который позволил бы вырваться из этого жалкого существования. Побег из Освенцима не представлял особых трудностей, возможности неисчислимы (40).

    Обстоятельства, благоприятные для побега, найти было легко: усыпить бдительность часовых не было делом невозможным, достаточно немного отваги и счастья. Безусловно, когда все ставится на одну карту, нужно рисковать даже жизнью.

    Однако мыслям о побеге мешал страх перед репрессиями: арестом близких, ликвидацией десяти или более товарищей по несчастью. Но многие не думали о последствиях (41) и решались на побег. Когда оказывались за цепью часовых, им помогало местное население. Потом все шло гладко. Если же их постигала неудача - это был конец. Все равно погибать - было их лозунгом.

    Их товарищи по несчастью, построенные в шеренги, вынуждены были маршировать мимо трупа узника, застреленного при попытке к бегству. Заключенные должны были знать, чем это может кончиться, и зрелище это отпугивало многих, но отчаянные решались на побег, несмотря ни на что. Если им посчастливится, они могли оказаться среди тех 90% беглецов, которым побег удался (42).

    Что чувствовали эти марширующие узники? Если я умею читать по лицам, то они выражали сочувствие несчастному, смешанное с чувством мести и надеждой на возмездие, когда придет время. То же выражали лица узников, согнанных смотреть на смертную казнь через повешение, однако, ужас, страх перед тем, что и их может постичь та же судьба, был отчетливее виден.

    Я должен вспомнить тут о чрезвычайном суде и ликвидации заложников, потому что это касалось исключительно узников-поляков. Обычно заложники находились в лагере довольно долго; ни они сами, ни руководство лагеря не знали, что они являются заложниками. И вдруг приходил телетайп с приказом Главного управления имперской безопасности или начальника полиции безопасности:

    "Узники, фамилии которых указаны ниже, должны быть расстреляны или повешены в качестве заложников" (43).

    Через несколько часов нужно было сообщать о приведении смертного приговора в исполнение.

    Этих узников забирали во время работы или вызывали на поверке. Те, кто сидел в лагере давно, уже знали что их ждет или предчувствовали свою судьбу. Всех направляли в лагерную тюрьму, где им зачитывался смертной приговор.

    В первый период, т.е. в 1940-1941 гг., расстрел заложников производило специальное воинское отделение, позднее каждого из них убивали из мелкокалиберной винтовки выстрелом в затылок (44).

    ВОСПОМИНАНИЯ РУДОЛЬФА ФРАНЦА ХЁССА


    Тяжелобольных умерщвляли в ревире (45) специальными уколами (46).

    Чрезвычайный суд приезжал из Катовиц в Освенцим каждые 4-6 недель; его заседания проходили в лагерной тюрьме (47).

    Допрос узников, находившихся под следствием этого суда, вели с помощью переводчика в присутствии членов суда. Подсудимых спрашивали, признают ли они себя виновными. Я не раз был свидетелем того, как во время допроса узники сами открыто признавались в своих проступках. Особенно смело вели себя некоторые женщины. В большинстве случаев суд выносил смертный приговор, который сразу же приводили в исполнение.

    Все эти узники, как и заложники, шли на смерть отважно и спокойно, веря в то, что отдают свою жизнь за родину. Я часто видел в их глазах фанатизм, напоминавший мне сектантов и их поведение перед смертью.

    Иначе вели себя заключенные-уголовники, которых чрезвычайный суд приговорил к смерти за грабежи и коллективные кражи; они стенали, просили пощады или были тупо равнодушны.

    В Освенциме во время приведения в исполнение смертных приговоров можно было наблюдать ту же картину, что и в Заксенхаузене: те, кто умирал во имя определенной идеи, шли на смерть смело и спокойно (48), а уголовники проявляли равнодушие или просили пощады.

    Хотя условия жизни в Освенциме действительно были плохими, ни один узник-поляк не хотел, чтобы его перевели в другой лагерь. Узнав, что их должны перевести в другой лагерь, они делали все возможное, чтобы остаться в Освенциме.

    Когда в 1943 году пришел приказ о том, что все поляки должны быть переведены в лагеря, находящиеся на территории Германии, я был засыпан просьбами из разных отделов лагеря, где указывали на необходимость оставить поляков на местах работы. Пришлось потребовать принудительной процентной замены. Я никогда не слышал о том, что какой-то узник-поляк добровольно хотел перевестись в другой лагерь. Однако я так и не узнал, почему они так судорожно держались за Освенцим (49).

    Узники-поляки делились натри политических группы, члены которых воевали между собой. Наиболее сильной была национал-шовинистская группа, Боролись они за влиятельные посты. Узник, которому удавалось занять важную должность, быстро окружал себя узниками своей группы и старался отстранить от власти узников других групп. Нередко это делалось с помощью подлых интриг.

    Я не колеблюсь утверждать, что некоторые смертные случаи, вызванные сыпным или брюшным тифом, можно отнести на счет этой борьбы за власть. Не раз врачи говорили мне, что именно в лагерной больнице конфликты между разными группами проявлялись особенно остро; то же самое происходило и в трудовом отделе.

    Этот отдел и лагерная больница играли главную роль в жизни концентрационного лагеря; кто умел в них устроиться, тот и правил, и делал это, мягко говоря, без умеренности. Занимая важный пост, можно было устроить своих друзей на те места, где их хотелось иметь; можно было перевести на другую работу или вообще отделаться от нежелательных узников, бывших в немилости. В Освенциме все было возможно (50).

    Политическая борьба велась в Освенциме не только среди узников-поляков. Политический организм существовал во всех концентрационных лагерях и среди узников всех национальностей. Даже среди красных испанцев в Маутхаузене существовали две группы, резко выступавшие одна против другой.

    Даже в то время, когда я сам отбывал наказание, мне пришлось как-то быть свидетелем идеологической борьбы между узниками левых и правых группировок.

    Руководство лагеря всячески поддерживало эти антагонизмы и даже разжигало их, чтобы не допустить прочного объединения всех узников. Не только политические, но и "цветные" антагонизмы играли важную роль в лагере (51).

    Ни одно, даже самое сильное руководство не могло бы удержать в повиновении и руководить тысячами заключенных, если бы ему не помогал взаимный антагонизм узников. Чем больше существует противоречий, чем больше обостряется борьба за власть между узниками, тем легче руководить лагерем.

    Divide et impera - этим лозунгом пользуются не только в большой политике; в жизни концентрационного лагеря его нельзя недооценивать (52).

    Другой многочисленной группой были в лагере советские солдаты, попавшие в плен. Их силами мы должны были вести строительство нового концентрационного лагеря в Бжезинке, предназначавшегося для советских военнопленных. Их привезли из лагеря военнопленных в Ламбиновицах (53), в Верхней Силезии, в состоянии полного истощения.

    В Ламбиновице их пригнали пешком; шли они несколько дней и во время этого марша не получали почти никакой еды. Иногда во время перерыва в пути их загоняли на ближайшие поля, и там они собирали и ели все, что можно было съесть.

    В Ламбиновицах находилось около 200.000 советских военнопленных. Жили они, в основном, в землянках, которые сами же выкопали. Им выдавали еду в недостаточном количестве и к тому же нерегулярно; они варили себе в ямах, большинство "сжирало" свою порцию сразу же, сырую, не дожидаясь, когда еда будет готова. Впрочем, едой это и назвать было нельзя.

    В 1941 году вермахт не был подготовлен к принятию такого количества военнопленных. Административный аппарат, занимавшийся проблемами пленных, не отличался гибкостью и активностью, а потому не мог быстро приспособиться к создавшемуся положению. Надо заметить, что после поражения в 1945 году немецкие военнопленные оказались в не лучшем положении. С этим массовым явлением и союзники имели большие трудности. Военнопленных просто-напросто сгоняли на подходящий участок поля, огражденный колючей проволокой, и оставляли на произвол судьбы, они были в таком же положении, как и русские (54).

    С помощью таких военнопленных, большинство из которых едва держалось на ногах, мне предстояло строить лагерь в Бжезинке. Согласно распоряжению рейхсфюрера СС, в Освенцим должны были направлять только самых сильных и работоспособных военнопленных. Офицеры конвоя утверждали, что выбрали самых лучших из тех, кто был предоставлен в их распоряжение.

    Советские военнопленные не отказывались работать, но из-за слабости не были в состоянии что-либо делать. Я точно знаю, что, когда они находились еще в основном лагере, мы постоянно выдавали им добавочные порции (55), но это не принесло никаких результатов: истощенный организм не мог усваивать пищу и не был в состоянии функционировать. В результате полного истощения советские военнопленные умирали как мухи от самой легкой болезни. Я видел, как многие умирали, глотая свеклу или картошку.

    Около 5.000 русских какое-то время работало на разгрузке вагонов с брюквой; она грудами лежала на железнодорожном полотне и ничего нельзя было сделать - у русских не было сил работать. Бессмысленно, бесцельно ходили они вокруг или прятались в каком-нибудь безопасном месте, чтобы хоть что-то съесть, или искали тихое место, где могли бы спокойно умереть,

    Хуже всего было во время оттепели зимой 1941-1942 гг. Русские переносили холод легче, чем влажность и постоянную сырость. Они жили в недостроенных бараках, сколоченных кое-как в первый период организации КЛ Бжезинке. В таких условиях смертность среди них постоянно возрастала; даже тех узников, которые еще держались на ногах, становилось с каждым днем все меньше. Не помогало добавочное питание, они глотали все, что только могли достать, но никогда не насыщались.

    Однажды я видел, как на дороге между Освенцимом и Бжезинкой целая колонна, состоявшая из нескольких сот советских военнопленных, бросилась вдруг в сторону ближайших куч картошки и конвойные, абсолютно не ожидавшие этого, ничего не могли поделать. К счастью, я вовремя подъехал и мне удалось навести порядок. Русские набросились на картошку, невозможно было их отогнать; некоторые из них умирали, сжимая в руках клубни, Никто ни с кем не считался, инстинкт самосохранения в своем самом крайнем проявлении не допускал никаких человеческих реакций.

    Случаи людоедства не были в Бжезинке редкостью. Однажды я сам наткнулся на труп русского, лежащий среди груд кирпича: у него каким-то тупым орудием была вырезана печень. Люди убивали друг друга, чтобы добыть хоть что-нибудь съедобное. Однажды, проезжая верхом на лошади, я увидел, как один русский ударил кирпичом по голове другого, спрятавшегося за кучей кирпича и жующего хлеб, чтобы забрать этот кусок хлеба. Прежде чем я успел пройти через ворота - я был за проволочным ограждением - русский, лежащий на куче кирпича, был уже мертв: у него был разбит череп. В кишащей людской массе я уже не смог найти убийцу.

    Во время земляных работ на площадке первого строительного участка, когда копали рвы, не раз находили трупы русских с недостающими частями тела: убитых частично съедали, а потом выбрасывали в какую-нибудь заболоченную яму. Таким образом открылось таинственное исчезновение многих русских.

    Из окон моей квартиры я увидел однажды русского, тащившего пустой котел за блок комендатуры; узник с жадностью выскребывал стенки котла. Вдруг из-за угла показался другой русский, остановился на минуту, потом вдруг бросился на выскребывавшего котел, толкнул его на колючую проволоку, по которой шел ток, и исчез вместе с котлом. Часовой на вышке видел все происходившее, но не успел выстрелить в убегавшего. Я сразу же позвонил начальнику караула и приказал выключить ток, а потом пошел в лагерь искать виновного, но мне не удалось его найти. Человек, упавший на проволоку, был мертв. Это уже были не люди, они озверели в неустанных поисках пищи.

    Из свыше 10.000 русских военнопленных, которые должны были быть главной рабочей силой на строительстве лагеря в Бжезинке, к лету 1942 года осталось в живых всего несколько сот (56).

    Выжили наиболее стойкие, они работали очень хорошо, и из них были сформированы летучие рабочие команды, которые направляли на те строительные участки, где требовалось быстро кончить работу. Однако я никогда не мог избавиться от мысли о том, что оставшиеся в живых русские выдержали ценой жизни своих товарищей, что они были более беспощадными и жестокими.

    Летом 1942 года, если я не ошибаюсь, этим узникам удалось совершить массовый побег (57).

    Большинство из них застрелили охранники, но многим все-таки удалось бежать. Те, которых схватили, утверждали, что поводом к побегу был страх перед отправкой в газовые камеры, охвативший русских, когда им сообщили, что они будут переведены в новоотстроенный участок лагеря. Они не верили, подозревали обман, но мы никогда не намеревались отправить их в газовые камеры. Они, наверное, знали о ликвидации советских политруков и комиссаров и поэтому боялись, что их ждет та же судьба. Так начинается массовый психоз, приводящий к таким результатам.

    Многочисленной группой были в лагере и цыгане. Их стали направлять в концентрационные лагеря еще задолго до войны, в рамках кампании против асоциальных элементов. Один из отделов имперской уголовной полиции занимался исключительно надзором за цыганами. В цыганских лагерях находились также люди, которые не были цыганами, а просто присоединились к ним. Таких людей из цыганских лагерей направляли в концентрационные лагеря как асоциальный элемент, питающий отвращение к работе. Кроме того, в цыганских лагерях постоянно проводился отбор по биологическим критериям.

    Рейхсфюрер СС хотел сохранить два самых главных цыганских племени (я уже не помню, как они называются). По его мнению, это были прямые потомки индогерманских первобытных народов, которые сохранили в довольно чистом виде свой антропологический тип и обычаи. Эти цыгане должны были стать объектом специальных исследований; их надлежало зарегистрировать и взять под охрану. В будущем планировалось собрать цыган этих двух племен со всех стран Европы и поселить на территориях, специально предназначенных для них.

    В1937-1938 гг. все кочевые цыгане были направлены в так называемые жилые лагеря, находившиеся неподалеку от больших городов, что облегчало надзор за ними.

    В 1942 г. был издан приказ, согласно которому цыгане, проживающие на территории Германии, а также и те, у которых была примесь цыганской крови, должны быть арестованы и высланы в Освенцим (58), независимо от возраста. Исключение было сделано только для цыган двух главных племен, считавшихся чистыми с расовой точки зрения; этих цыган должны были поселить в Оденбургском округе около озера Нойзидлер. Цыгане, привезенные в Освенцим, должны были оставаться в так называемом семейном лагере до конца войны.

    Указания, на основании которых производились аресты, не были достаточно четкими; разные отделения уголовной полиции истолковывали их по-разному, поэтому дошло до того, что среди арестованных были лица, которые никак не должны были там оказаться. Не раз арестовывали солдат, приехавших с фронта в отпуск; многие из них были несколько раз ранены или имели высокие награды, причина - отец, мать или дед их были цыганами или просто имели примесь цыганской крови.

    Среди арестованных оказался даже один из видных партийных деятелей, дед которого, цыган, прикочевал в Лейпциг. Сам он был владельцем большого предприятия в Лейпциге, участвовал в мировой войне и был награжден многими орденами. Одна из арестованных студенток оказалась председательницей Союза немецких девушек в Берлине. Были и другие подобные случаи (59).

    Я написал об этом рапорт в Управление имперской уголовной полиции, в результате чего были пересмотрены дела цыганского лагеря и последовали многочисленные освобождения. Однако это было каплей в море при таком количестве узников.

    Я уже не помню, сколько цыган и людей с примесью цыганской крови было в концентрационном лагере в Освенциме (60).

    Знаю только, что они целиком занимали часть лагеря, рассчитанную на 10.000 человек (61).

    Условия жизни в Бжезинке не позволяли создать новый семейный лагерь: отсутствие самого необходимого лишало нас какой-либо возможности держать там цыган хотя бы до конца войны. Невозможно было обеспечить нормальным питанием даже детей. Лишь на протяжении некоторого времени, опираясь на приказ рейхсфюрера СС (и с известной долей хитрости), мне удалось получать в снабженческих отделах продовольствие для маленьких детей. Но это длилось недолго, потому что министерство продовольствия отказало концентрационным лагерям в каких бы то ни было специальных продуктовых рационах для детей.

    В июле 1942 года в Освенцим приехал рейхсфюрер СС. Я показал ему цыганский лагерь (62). Он осмотрел все очень внимательно: видел переполненные жилые и больничные бараки, плохие санитарные условия, барак с заразными больными.

    Видел он и детей, больных номой (63): худенькие детские тела с огромными дырками на щеках. Этот медленный распад живого тела!

    Болезнь эта всегда напоминала мне прокаженных, которых я видел когда-то в Палестине (64).

    Гиммлер выслушал цифры, касающиеся смертности среди цыган. По сравнению с общей смертностью в лагере она не была высокой, если не говорить о смертности детей: не думаю, что новорожденные жили дольше нескольких недель. Гиммлер подробно все осмотрел и приказал мне ликвидировать цыган, предварительно отобрав среди них работоспособных, как обычно делалось с евреями. Тогда я обратил его внимание на тот факт, что цыгане, направленные в лагерь, не были отобраны на основе плана, разработанного им самим специально для Освенцима. После этого Гиммлер распорядился, чтобы управление имперской уголовной полиции в кратчайшие сроки провело соответствующий отбор среди цыган.

    Это длилось два года (65).

    Работоспособные цыгане были переведены в другие лагеря. К августу 1944 года в Освенциме осталось около 4.000 цыган, которых должны были уничтожить в газовых камерах. До последних минут они не знали, что их ждет: поняли это только по дороге к крематорию (66).

    Заставить их войти в газовые камеры было нелегко; сам я этого не видел, но мне говорил Шварцгубер (67), что ни одна операция по ликвидации евреев не была такой трудной. Для него это было особенно тяжело, потому что он знал почти всех цыган и был с ними в хороших отношениях, а их огромное доверие можно сравнить только с доверием, встречающимся у детей.

    Насколько я мог заметить, большинство цыган, несмотря на трудные условия, особенно не тяготилось лишением свободы, если не считать того, что их склонность к бродяжничеству была парализована. Ведя примитивный образ жизни на свободе, они были привычны к тесным помещениям, плохой гигиене и, частично, к скудному питанию. Не относились они трагически ни к болезням, ни к высокой смертности. По сути своей они оставались детьми: были легкомысленными, охотно веселились даже во время работы, к которой никогда не относились серьезно, в самом плохом искали хорошие стороны и были оптимистами.

    Я никогда не видел у цыган понурого, полного ненависти взгляда. Когда мы навещали их в лагере, они выходили из бараков, начинали играть на музыкальных инструментах, заставляли детей танцевать и показывали свои штучки. В цыганском лагере был садик для детей, где они могли играть вдоволь (68). Когда к цыганам обращались, они отвечали на вопросы доверчиво и свободно, высказывали все свои пожелания. У меня всегда было впечатление, что они не вполне осознавали, что находятся в тюрьме.

    Отношения между цыганами были очень воинственными из-за разнородности племен и родов, а также горячей цыганской крови, которая быстро приводит к ссорам. Однако внутри каждого рода они были очень привязаны друг к другу и близки. Когда в лагере производили отбор трудоспособных, в результате чего разбивались семьи, доходило до трогательных сцен, полных страданий и слез. Однако все понемногу успокаивались, когда им говорили, что скоро они снова будут вместе.

    Некоторое время работоспособные цыгане находились в основном лагере в Освенциме; они делали все возможное, чтобы видеться со своими родственниками, хотя бы изредка, хотя бы только издалека. Довольно часто во время поверок нам приходилось искать молодых цыган: скучая по родителям, они тайком пробирались в цыганский лагерь (69).

    Когда я был уже в Ораниенбурге, в инспекторате концентрационных лагерей, цыгане, знавшие меня еще по Освенциму, часто спрашивали о своих родственниках, уже погибших к тому времени в газовых камерах. Мне было очень трудно отвечать уклончиво именно потому, что они мне верили. Хотя в Освенциме цыгане и причиняли мне много хлопот, они были моими самыми любимыми узниками, если вообще можно так выразиться.

    Цыгане не могли долго выполнять одну и ту же работу, охотно, по-цыгански, слонялись. Больше всего любили работать в транспортной команде. Это позволяло им всюду ходить и удовлетворять свое любопытство, а к тому же не упустить возможности украсть. Влечение к воровству и бродяжничеству было у них в крови и невозможно было это искоренить. У них абсолютно другие взгляды на мораль. Воровство не является для них чем-то позорным, и они не могут понять, как можно за это наказывать.

    Все, что я сказал, касается большинства находившихся в лагере цыган, которые до того, как попасть в лагерь, постоянно бродяжничали. Среди них были и люди со смешанной кровью, просто присоединившиеся к цыганам. Другое дело оседлые цыгане, жившие в городах; они уже многое взяли от цивилизации, к сожалению, не самое лучшее.

    Было бы очень интересно и дальше наблюдать за жизнью и обычаями цыган, если бы не категорический приказ, который до середины 1944 года знали в Освенциме кроме меня только врачи. Согласно приказу рейхсфюрера СС, врачи должны были потихоньку ликвидировать больных и особенно детей. А цыгане именно к врачам относились с полным доверием! Нет ничего тяжелее, чем необходимость относиться ко всему хладнокровно, быть беспощадным и не сочувствовать.

    А как лишение свободы переносили евреи, которые с 1942 года были основным контингентом узников Освенцима (70)?

    Как вели себя они?

    Я хорошо знал евреев еще по Дахау: они находились в концентрационных лагерях с момента их основания. Но тогда все-таки евреи имели возможность эмигрировать, если какое-нибудь государство давало им разрешение на въезд. Их пребывание в лагерях было только вопросом времени, денег или заграничных связей. Многие евреи в течение нескольких месяцев оформляли нужные визы и выходили из лагеря.

    Только евреи, опозорившие расу (71), или те, которые до прихода Гитлера к власти были замешаны в скандальные процессы, должны были оставаться в концентрационных лагерях.

    Евреи, имевшие возможность эмигрировать, думали только о том, чтобы их жизнь в лагере шла по возможности без осложнений. Работали они усердно, если только могли - ведь большинство из них были непривычны к физическому труду - вели себя как можно спокойнее и добросовестно выполняли свои обязанности.

    Жизнь евреев в Дахау была нелегкой; они работали на фабрике щебня. Под влиянием Айке и "Штюрмера" (72), вывешенного везде в казармах и столовых, охранники относились к ним очень враждебно. Другие узники делали то же самое, считая их "вредителями, оказывающими губительное воздействие на немецкий народ".

    Влияние "Штюрмера", вывешенного также в концентрационном лагере, чувствовалось и среди узников, не бывших антисемитами, а евреи, защищаясь, старались подкупить их. У них были деньги, "(позволявшие им купить в столовой все, что хотели. Им не составляло трудности найти безденежных узников, которые за папиросы, колбасу и сладости были готовы на любые услуги.

    При помощи капо (73) евреи получали более легкую работу; они попадали в больницу благодаря узникам из персонала санитаров. Один еврей за пачку папирос устроил так, что ему содрали ногти с больших пальцев ног, что позволило ему попасть в лагерную больницу.

    Чаще всего их мучили узники-евреи, занимавшие в лагере административные должности. Среди них особенно отличался блоковый Эшен, повесившийся позднее со страха перед наказанием за гомосексуализм. Он страшно мучил своих соплеменников, причем не столько физически, сколько психически; подстрекал их к нарушению лагерного режима, а потом угрожал жалобой, разжигал ссоры, чтобы иметь возможность написать донесение. Однако начальству не доносил, а держал евреев в страхе, что обо всем доложит. Этот человек был олицетворением зла. По отношению к эсэсовцам Эшен отличался отвратительным лакейством, а в отношении узников своей расы был готов на любую подлость.

    Несколько раз я пробовал снять его с поста, но это оказывалось невозможным, потому что Айке лично настаивал на том, чтобы его оставить.

    Айке придумал для евреев особенно жестокое коллективное наказание. Когда во всем мире снова началась пропагандистская кампания против концентрационных лагерей, он приказал евреям оставаться в кроватях целый месяц и дольше. Они могли вставать и выходить из блока только в столовую и на поверку. Проветривать помещения было запрещено и окна были наглухо закрыты. Это было тяжелое наказание, травмировавшее психику. От постоянного принудительного лежания узники приходили в состояние крайнего возбуждения, уже просто не могли видеть друг друга и часто дело доходило до необузданных драк.

    Айке считал, что вся пропагандистская шумиха против концентрационных лагерей организована евреями, которые вышли из Дахау, и поэтому оставшиеся в лагерях должны понести за это наказание.

    Хочу сказать, что я был противником издаваемого Штрейхером антисемитского журнала "Штюрмер", прибегавшего к отвратительным приемам, рассчитанным на пробуждение самых низменных инстинктов. К тому же этот журнал выдвигал на первый план сексуальные проблемы, да еще в грязной порнографической форме. "Штюрмер" причинил много вреда; антисемитизму, если к нему подходить серьезно, он не помогал, а наоборот - наносил ущерб. И это неудивительно; после поражения стало известно, что редактором журнала был еврей, который и писал наиболее отвратительные провокационные статьи (74).

    Фанатичный национал-социалист, я был убежден, что наша идея, видоизмененная в соответствии с особенностями отдельных народов, распространится во всех странах и восторжествует. Так было бы преодолено господство евреев. Ведь антисемитизм не был ничем новым на свете.

    Он вспыхивал с особой силой, когда евреи слишком сильно рвались к власти, когда их мелкие делишки становились слишком очевидными для общественного мнения. По-моему, разнузданное подстрекательство журнала "Штюрмер" вовсе не шло на пользу антисемитизму; идейная борьба с евреями требовала более совершенного оружия. Я верил, что все самое лучшее и сильное в нашей идее проложит себе путь.

    Я не ожидал, что коллективное наказание, примененное Айке, даст хотя бы малейший эффект, поможет воспрепятствовать распространению слухов о происходящем в концентрационных лагерях. Нападки продолжались бы, даже если бы из-за этого были расстреляны сотни и тысячи людей. Однако в то время я считал справедливым, чтобы евреи, находившиеся в наших руках, были наказаны за распространение их собратьями сведений о лагерной жизни, ее ужасах.

    В ноябре 1938 года наступила так называемая "хрустальная ночь", инсценированная Геббельсом (75) в ответ на то, что в Париже был застрелен Эрнст Фон Рат (76).

    Убийцей был еврей. По всей Германии начали громить еврейские магазины (в них по крайней мере были выбиты стекла), поджигать синагоги, а пожары тушить было запрещено. Все евреи, игравшие еще какую-то роль в торговле и промышленности, были арестованы и направлены на предварительное заключение в концентрационные лагеря в целях "обеспечения им охраны от гнева народа".

    Вот тогда-то я и столкнулся с евреями. До этого в Заксенхаузене их почти не было, и вдруг настоящее еврейское нашествие. Раньше в Заксенхаузене почти не было взяточничества; теперь оно стало явлением массовым и приобретало разные формы. Узники-уголовники встретили евреев радостно как возможный объект эксплуатации. Нужно было запретить евреям иметь деньги, иначе в лагере могло сложиться положение, которое невозможно было бы контролировать.

    Евреи вредили друг другу как только могли. Каждый старался получить хоть какую-нибудь должность. Более того, пользуясь снисходительностью услужливых капо, они придумывали такие новые должности, которые помогли бы им увильнуть от работы.

    Ради "спокойного места" евреи, не колеблясь, устраняли других узников, давая против них ложные показания. Когда же становились "кем-то", безжалостно и по-хамски мучили своих соплеменников, они во всем превосходили "зеленых".

    Многие евреи были доведены таким поведением до отчаяния, и чтобы покончить с этим "пошли на проволоку" (77) или пробовали бежать, зная, что их застрелят при попытке к бегству, либо просто вешались. Комендант доносил Айке об увеличении числа таких случаев. Тот как-то ответил:

    "Только не мешайте им, пусть евреи пожирают друг друга".

    Хочу обратить внимание на тот факт, что я лично никогда не чувствовал ненависти к евреям. Правда, они были для меня врагами нашего народа, но именно поэтому я считал, что с ними нужно поступать так же, как с другими узниками. Исходя из этого принципа, я никогда не делал различий: чувство ненависти вообще мне чуждо. Однако я хорошо знаю, что такое ненависть и как она выглядит; я видел ее и почувствовал на себе.

    По первоначальному приказу рейхсфюрера СС от 1941 года уничтожению подлежали все евреи без исключения. Теперь его изменили: работоспособных евреев следовало направлять на предприятия военной промышленности; после этого Аушвиц стал еврейским концентрационным лагерем невиданных масштабов (78).

    Если в предыдущие годы евреи рассчитывали на то, что в один прекрасный день будут освобождены (79), что давало им возможность психически легче переносить тяготы лагеря, то теперь, в Освенциме, евреи не имели никакой надежды.

    Все без исключения знали, что обречены на смерть и будут жить только до тех пор, пока смогут работать. У большинства из них не было никаких иллюзий относительно своей судьбы. Они были фаталистами: терпеливо и равнодушно переносили лагерную нищету и страдания. Потеря надежды на возможность избежать уготовленной им судьбы породила у них полное равнодушие к окружающему. Этот психический надлом ускорял физический конец; у них уже не было желания жить, ничто для них не имело значения; самая легкая болезнь заканчивалась смертью. Рано или поздно их ждала верная смерть.

    На основании собственных наблюдений я со всей настойчивостью утверждаю, что высокая смертность среди евреев была вызвана не только тяжелым физическим трудом, который для большинства из них был непривычен, недостаточным питанием, тесными помещениями и другими невзгодами лагерной жизни, а обусловлена была прежде всего их душевным состоянием (80).

    Смертность среди евреев и в других концентрационных лагерях, где условия жизни были лучше, была не намного ниже, она всегда превышала показатели смертности среди других узников. Во время моих инспекционных поездок по распоряжению Д. (81) я много об этом наслушался и убедился лично.

    Это особенно заметно было у женщин-евреек; они гибли значительно быстрее, хотя мои собственные наблюдения позволяют утверждать, что женщины в общем-то гораздо выносливее мужчин как физически, так и психически (82).

    Сказанное мною касается большинства узников-евреев, однако иначе вели себя евреи из интеллигентской среды. Психически они были сильные, проявляли больше воли к жизни. Чаще всего это были люди из западных стран. Они, особенно если это были врачи, хорошо знали, какой конец их ждет. И все же надеялись на счастливое стечение обстоятельств, которое поможет им спастись. И конечно рассчитывали на поражение Германии, ведь вражеская пропаганда легко доходила и до них.

    Самым главным для таких людей было получить какую-нибудь должность, какое-нибудь "теплое место", дающее возможность выделиться из общей массы узников, извлечь выгоду, улучшить свое материальное положение, а в какой-то степени и уберечься от случайной смерти. Чтобы добиться такого положения, они напрягали все свои способности и настойчивость. Чем надежнее было место, тем сильнее стремились они овладеть им, тем ожесточеннее боролись за него. Не считались ни с чем, ведь это был вопрос жизни и смерти. Чтобы освободить "теплое место" или получить его - все средства были хороши.

    Чаще всего побеждал тот, кто действовал без зазрения совести. Я постоянно слышал о возне, чтобы кого-то сместить. В разных лагерях я хорошо изучил методы борьбы за власть, которую вели между собой различные политические группы и отдельные узники, носившие треугольники разного цвета, методы борьбы и интриги за получение лучшей должности.

    И все же от освенцимских узников-евреев я смог еще многому научиться. "Нужда - мать изобретательности", а здесь действительно был вопрос жизни и смерти. Нередко бывало и так, что число узников, занимавших "безопасные" места, вдруг резко падало, хотя к тому не было видимых физических причин например, болезней или ухудшения условий жизни. Так происходило потому, что эти люди узнавали о гибели своих близких родственников.

    Для еврея вообще характерны тесные родственные связи, и смерть близких приводит тому, что оставшиеся в живых теряют интерес к жизни, она становится для них бессмысленной и за нее уже не стоит бороться.

    Но я видел и нечто совсем иное: это было во время массового уничтожения евреев, но об этом я напишу позже.

    Все это относится и к узницам, к женщинам всех континентов, с той только разницей, что для них все это было значительно тяжелее и намного глубже угнетало их, потому что условия жизни в женском лагере были несравненно хуже, чем в мужском. У женщин были более тесные помещения, а санитарно-гигиенические условия не соответствовали никаким нормам. В женском лагере никогда не было должного порядка и навести его было делом невозможным, потому что с самого начала там царила страшная теснота со всеми вытекающими из этого последствиями. Когда женщины доходили до определенной границы, конец наступал быстро: безвольные, они еще бродили по лагерю как привидения и тихо умирали. Эти ходячие трупы были ужасны.

    "Зеленые" узницы (уголовницы) - это особая статья. Я думаю, что из Равенсбрюка (83) отобрали для Освенцима наихудший элемент (84).

    По сравнению с мужчинами-уголовниками они были еще подлее, никчемнее, хамоватее. В большинстве своем это были проститутки, имевшие по нескольку судимостей, многие из них вызывали отвращение. Можно было предполагать, что такие бестии будут мучить находящихся под их властью узниц, однако, невозможно было этого избежать. Во время посещения Освенцима в 1942 году (85) рейхсфюрер СС выразил мнение, что именно такими должны быть надзирательницы над еврейками. Не многие из них умерли, исключая случаи, когда причиной смерти была заразная болезнь; душевные муки были им незнакомы.

    Резня в Будах еще и сегодня стоит у меня перед глазами. "Зеленые" убили там всех француженек-евреек: они душили узниц, разрывали их на части, рубили топорами (86).

    Это было страшно. Не думаю, что мужчины были бы способны на такое зверство.

    К счастью, не все "зеленые" и "черные" (87) узницы были такими выродками. Встречались среди них и такие, которые хорошо относились к узницам, но за это их не любило большинство надзирательниц.

    Полной противоположностью были исследовательницы священного писания (88), которых называли "библейскими пчелами" или "библейской молью". К сожалению, таких было очень мало. Фанатички в большей или меньшей степени, они были нам особенно нужны.

    Эти узницы работали в многодетных эсэсовских семьях, в офицерском казино СС, а главным образом были заняты на сельскохозяйственных работах, например, на птицеводческой ферме в Харменжах (89) и других подсобных лагерях такого же профиля (90).
        
     
    | Просмотров: 3593 |
    ОРУЖИЕ ВЕРМАХТА. ГЕРМАНСКИЕ ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ
    НЕМЕЦКИЕ ТАНКИ
    НЕМЕЦКИЕ САУ
    НЕМЕЦКИЕ САМОЛЕТЫ. ОРУЖИЕ ЛЮФТВАФФЕ
    СЕКРЕТНЫЕ ПРОЕКТЫ ЛЮФТВАФФЕ
    Опознавательные знаки немецких танковых частей
    Тактика немецких танковых групп
    Оружие сухопутных войск (HEER). Огнестрельное, минное оружие.
    Немецкие броневики, БТР и различные гусеничные машины.
    Оружие Кригcмарине (ВМФ). Немецкие корабли, подводные лодки
    Артиллерия Вермахта. Немецкие пушки, минометы.
    Трофейная техника на службе Вермахта
    Оружие возмездия
    Инженерная техника и сооружения
    Обмундирование и элементы экипировки немецких солдат
    ВЕРМАХТ
    АВТОМОБИЛИ И ГРУЗОВИКИ ВЕРМАХТА
    ВОИНСКИЕ ФОРМИРОВАНИЯ ВЕРМАХТА
    НЕМЕЦКИЕ ТАНКИ И САУ. Оружие Панцерваффе
    ФАКТЫ
    Главнокомандующие Вермахта
    ГЕРМАН ГЕРИНГ
    ГЕЙНЦ ГУДЕРИАН
    ГЕНРИХ ГИММЛЕР
    ЭРИХ ФОН МАНШТЕЙН
    ЭРВИН РОММЕЛЬ
    КАРЛ ДЕНИЦ
    ГЕРД ФОН РУНШТЕДТ
    ВИЛЬГЕЛЬМ КЕЙТЕЛЬ
    ЭВАЛЬД КЛЕЙСТ
    АЛЬБЕРТ КЕССЕЛЬРИНГ
    ЛИЧНОСТИ
    Суд в Нюрнберге
    Партийные организации Германии
  • ГЕСТАПО
  • Германский трудовой фронт
  • Гитлерюгенд
  • Лига немецких девушек
  • НСДАП
  • НСКК
  • ПИМПФ
  • SS(Shutz Staffel)
  • SA (Sturmabteilung)
  • ТУЛЕ
  • Награды Германии
  • Награды ВДВ
  • Награды личного состава Вермахта и СС
  • Награды высшего командного состава
  • Награды полиции и гражданского населения
  • Награды пехотинцев
  • Награды танковых подразделений
  • Награды подразделений ПВО
  • Награды ВМФ
  • Секреты Вермахта
  • Тайное оружие Германии
  • Новая Швабия в Антарктиде
  • Летающие тарелки Германии
  • Оккультный Рейх
  • Экспедиции нацистов
  • Преступления против человечества
  • Секретные операции Абвера
  • Книги и мемуары о войне
  • Книги и мемуары немецких генералов
  • Немецкие авторы о войне
  • Музыка и песни Третьего Рейха
  • Военные марши Германии
  • Песни
  • Неизвестный Гитлер
  • Адольф Гитлер
  • Рейхстаг
  • ТРЕТИЙ РЕЙХ
  • Картины Гитлера
  • Фото Адольф Гитлер
  • Союзники Германии
    ЯПОНИЯ
    ИТАЛИЯ
    ИСПАНИЯ
    ЛИТВА
    ЭСТОНИЯ
    ЛАТВИЯ
    ХОРВАТИЯ
    ЧЕХИЯ
    ФИНЛЯНДИЯ
    СЛОВАКИЯ
    ВЕНГРИЯ
    РУМЫНИЯ
    АВСТРИЯ
    Немецкие художники о войне и своем народе
  • Картины
  • Плакаты пропаганды Германии
  • Фотогалереи
  • Фотогалереи-ВИДЕО
  • Немецкая военная техника
  • Немецкие солдаты
  • Боевая обстановка
  • ВИДЕО
  • Военные операции Германии
  • 1939
  • 1940
  • 1941
  • 1942
  • 1943
  • 1944
  • 1945
  • Военные карты
  • ---

    WW2HISTORY.RU | Возрастные ограничения от 21+